• Две бездны Ветхого Завета
• Голгофа как приговор и помилование
• Церковь и палач
• Главные аргументы «ЗА» (с точки зрения мира)
• Голос милосердия
• Возможен ли компромисс?
• Вместо послесловия

Когда берёшь в руки Священное Писание, оно часто кажется нам книгой, написанной на неведомом языке – не столько из-за древних слов, сколько из-за того, насколько далеки от нас описываемые там реалии. Пустыни, стада овец, кедровые рощи, кровная месть, прокажённые, блудные сыновья… Но иногда Евангелие вдруг вторгается в нашу жизнь с такой остротой, словно написано вчера в вечерней газете. И одна из таких тем – тема смертной казни.

Казалось бы, что нам до этого? В России действует мораторий. Последний приговор был приведён в исполнение много лет назад. Мы живём в стране, где официально высшей мерой является пожизненное лишение свободы. Но тема эта нет-нет да и всплывает в общественном пространстве. Особенно когда случается какое-то чудовищное, леденящее душу преступление. Когда в новостях показывают убийцу детей или террориста, и сердце сжимается от боли за жертв. Тогда в комментариях, в разговорах на кухнях, в очередях люди – и воцерковленные, и далёкие от Церкви – задают один и тот же вопрос: «Ну почему же их не казнят? Где же справедливость? Где милосердие к жертвам, если мы милуем убийц?

Вот тут мы и подходим к главному: что такое милосердие? И возможен ли компромисс между мечом правосудия и голосом совести?

Две бездны Ветхого Завета

Чтобы понять трагедию этого вопроса, нам придётся нырнуть глубоко – в те времена, когда Бог только открывал Себя избранному народу. Ветхий Завет часто пугает современного человека своей жестокостью. «Око за око, зуб за зуб» (Лев.24:20). Это звучит как приговор. Но давайте поймем логику древнего мира.

Представьте себе общество, где нет полиции, судов, тюрем и следственных экспериментов. Где царит закон силы: обидели моего брата – я убью обидчика, его родня убьет меня, и так до бесконечности, пока род не исчезнет с лица земли. И вот Бог через пророка Моисея вводит закон, который должен эту дикую стихию остановить. «Око за око» – это не призыв к жестокости, это ограничение мести. Закон был дан для того, чтобы обуздать хаос, чтобы преступник понёс наказание, соответствующее преступлению, но не более того.

В этом контексте смертная казнь была нормой. За убийство, за некоторые виды тяжких грехов полагалась смерть. Общество защищало себя, как защищает тело, ампутируя гниющую руку, чтобы инфекция не пошла дальше.

Но даже тогда, в этой суровой реальности, появляется удивительная трещина. В книге Бытия, задолго до Синайского законодательства, происходит история Каина. Он убил брата. Преступление, не имеющее оправданий. Бог проклинает Каина, изгоняет его, но… не убивает. Более того, Господь ставит на нём знак, чтобы никто, встретив его, не убил его (Быт.4:15). Первый убийца на земле оказывается под личной защитой Бога.

Почему? Потому что в Боге есть не только правда суда, но и правда любви. Убийство Авеля – трагедия, но убийство Каина (пусть даже как справедливое возмездие) не воскресит Авеля, а только умножит зло в мире. Эта ветхозаветная антиномия – закон против преступника и защита самого преступника – предвосхищает ту пропасть, в которую нам предстоит заглянуть.

«Христос и грешница». Василий Дмитриевич Поленов

Голгофа как приговор и помилование

И вот приходит Христос. Казалось бы, Он должен был отменить всё ветхое и сказать: «Смертная казнь недопустима». Но Он не создает политической программы и не пишет новый уголовный кодекс. Он делает нечто иное. Он идёт на смерть Сам.

Вспомним эпизод с женщиной, взятой в прелюбодеянии (Ин.8:1-11). По закону Моисея – смерть. Фарисеи, циничные люди, приводят её к Христу, чтобы поймать Его в ловушку. Скажет «казнить» – обвинят в жестокости и нарушении римского закона, лишавшего евреев права на смертную казнь. Скажет «отпустить» – обвинят в попрании Закона Божия.

И Христос молчит. Пишет перстом по земле. А потом произносит гениальную фразу: «Кто из вас без греха, первый брось в неё камень» (Ин.8:7).

Что Он делает? Он не отменяет наказание формально. Он переводит вопрос в иную плоскость – в плоскость совести. Он каждому из потенциальных палачей говорит: «А ты сам каков? Имеешь ли ты моральное право отнимать жизнь, если твоя собственная душа нечиста?»

Это – краеугольный камень христианского отношения к смертной казни. Мы не можем подходить к этому вопросу как к отвлеченной юридической норме. Это вопрос о состоянии нашего собственного сердца.

И, наконец, главное. Сам Христос был осуждён на самую позорную и мучительную казнь, существовавшую в Римской империи. Он был невиновен. Бог предал Себя в руки палачей. Этим Он освятил смертную казнь? Нет. Этим Он показал, что Бог может быть с любым осуждённым, с любым узником, с любым, идущим по коридору смерти.

Голгофа – это вечный укор любому государству, любой толпе, которая кричит «Распни Его!». Это момент, когда человеческий суд (пусть даже формально законный) потерпел полное фиаско, осудив Самую Правду.

«Убийство Авеля Каином». Собор в честь Рождества Пресвятой Богородицы города Монреале, Сицилия, Италия

Церковь и палач

Исторически Церковь всегда призывала к милости. Византийские императоры, русские князья и цари часто советовались со святыми: как быть с разбойниками? И святые, как правило, просили о смягчении приговоров. Преподобный Нил Сорский и «заволжские старцы» выступали против казней еретиков, в то время как Иосиф Волоцкий (в определенный период) допускал их. Это была внутренняя церковная дискуссия, показывающая, что тема эта не простая.

В синодальный период в России смертные приговоры существовали, но Церковь всегда старалась, чтобы осуждённый мог исповедаться и причаститься перед смертью. Покаяние было возможно до последнего вздоха.

Но был и ещё один важный момент. В древней Церкви существовал канон: если священник станет военным, чтобы проливать кровь, или даже просто возьмет в руки оружие, чтобы защищаться – он извергается из сана. А если священник станет палачом, пусть даже приводя в исполнение законный приговор государства? Это мыслилось как нечто абсолютно невозможное, несовместимое с самим существом священства. Потому что священник – образ Христа, а Христос пришёл спасать, а не убивать.

Это важный сигнал для всех нас: даже если государство считает нужным применять высшую меру, для Церкви как Тела Христова всегда было нравственно невозможным участвовать в этом действии. Мы зажигаем свечи и о жертвах, и о преступниках, потому что для Бога нет мертвых – все живы.

«Взятие Христа под стражу». Дирк ван Бабюрен

Главные аргументы «ЗА» (с точки зрения мира)

Давайте будем честны до конца. Люди, требующие смертной казни, чаще всего движимы не кровожадностью, а отчаянием и болью. Их аргументы весомы:

1. Справедливость. Когда человек отнимает жизнь у другого, особенно у ребёнка или старика, он ставит себя вне человеческого рода. Он совершает поступок, который нарушает нравственный баланс мира. И этот баланс должен быть восстановлен. Наказание должно быть эквивалентно преступлению. Иначе несправедливость удваивается.
2. Защита общества. Пожизненное заключение – это риск. Бывают случаи побегов. Бывают случаи, когда осуждённые и в тюрьме продолжают убивать (сокамерников, конвоиров). Опасный хищник должен быть уничтожен, чтобы обезопасить других.
3. Предупреждение. Зрелище казни (хотя сейчас она происходит не на площадях) теоретически должно удерживать других потенциальных преступников.
4. Экономия. Зачем тратить деньги налогоплательщиков на пожизненное содержание тех, кто всё равно никогда не выйдет на свободу?

В этих аргументах есть железная, суровая логика мира сего. Логика Ветхого Завета до пришествия Христа. Это логика Синая, но без Голгофы.

«Иисус слышит Его приговор о смерти». Джеймс Тиссо

Голос милосердия

Что же может ответить на это христианская совесть, если она не прячется за красивыми фразами, а вглядывается в бездну?

Во-первых, о необратимости. Человеческий суд не непогрешим. Мы знаем десятки случаев, когда спустя годы находили невинно осуждённых. Если человек сидит в тюрьме, ошибку можно исправить – выпустить, выплатить компенсацию. Если человек казнён, исправить ничего нельзя. Мы, христиане, верим, что Господь исправит всё в вечности, но на нашей земной ответственности лежит страшный грех возможной судебной ошибки. Риск казнить невиновного – это риск, который человеческое правосудие не имеет права брать на себя. Только Бог знает всю правду о сердце человека.

Во-вторых, о покаянии. Я, как священник, исповедовал людей, совершивших тяжкие грехи. И я видел, как действует благодать Божия. Пока человек жив, для него всегда есть надежда. Есть шанс, что он очнётся, что ужас содеянного поразит его сердце и он принесет покаяние, может быть, самое горькое в своей жизни. Покаяние разбойника на кресте открыло ему рай. Лишая преступника жизни, мы лишаем его этой возможности. Мы говорим ему: «Ты безнадежен. Ты – мусор истории». А Бог так не говорит ни о ком.

В-третьих, о нашем собственном сердце. Здесь мы возвращаемся к вопросу Христа: «Кто из вас без греха?» Требуя казни, не становимся ли мы сами соучастниками убийства? Не упиваемся ли мы законной местью? Не бывает бывших убийц. Бывает убийца каявшийся и убийца не каявшийся. Но и палач, приводящий приговор в исполнение, тоже проливает кровь. Что происходит с его душой? Как правило, палачи – люди с разрушенной психикой. Государство, учреждая смертную казнь, неизбежно плодит ещё и это страшное ремесло.

«Беседа Христа с учениками на Елеонской горе». Михаил Петрович Боткин

Возможен ли компромисс?

Так возможен ли он? Если под компромиссом понимать некую «золотую середину», когда и волки сыты, и овцы целы, то, наверное, нет. Это вопрос экзистенциальный, вопрос веры.

Но можно говорить о сложном равновесии.

Церковь не призывает государство к немедленной отмене смертной казни во всем мире. Государство – это «кесарь», это структура, которая держит меч, чтобы защищать добро и наказывать зло (Рим.13:4). Это его право и его обязанность. Государство мыслит категориями закона, а не благодати.

Но Церковь, находясь внутри государства, но не будучи от мира сего, всегда должна напоминать «кесарю» о высшем. Она должна голосить, как пророк: «Остановись! Не бери на себя слишком много! Ты можешь лишить человека свободы, но подумай, имеешь ли ты право лишать его жизни, которую дал Бог?»

Мораторий, который существует в нашей стране – это и есть тот самый «компромисс», найденный нашей историей. Это не отмена наказания. Преступник изолирован навсегда. Он наказан страшно – он умрёт в неволе, зная, что никогда не выйдет. Но при этом сохраняется возможность для покаяния, сохраняется жизнь, сохраняется шанс на чудо. И сохраняется чистота рук государства, которое не берёт на себя функцию окончательного приговора.

«Перед исповедью». Илья Ефимович Репин

Вместо послесловия

Однажды ко мне на исповедь пришел человек, отбывший срок за убийство. Он убил в пьяной драке, много лет назад. Он вышел на свободу глубоким стариком. Он плакал и говорил: «Батюшка, я каждый день просыпаюсь с мыслью о том парне. Каждую ночь вижу его лицо. Это и есть мой ад. И он будет вечным».

Я вспомнил эти слова, когда в очередной раз услышал призывы вершить правосудие через расстрел. Да, жертвам нашим – вечная память и Царствие Небесное. И горе тому, кто поднял руку на беззащитного. Но я не знаю, имеем ли мы право лишить убийцу возможности хотя бы перед лицом вечности увидеть свой грех.

Господь сказал: «Милости хочу, а не жертвы» (Мф.9:13). Он сказал это фарисеям, которые строго соблюдали обряды, но забыли о любви. В вопросе смертной казни милость к падшему – это самая трудная жертва, которую мы, люди, можем принести Богу. Это жертва нашей собственной жаждой справедливости, нашей гордостью, нашим желанием «быть как боги», решающими, кому жить, а кому умереть.

Я не знаю однозначного ответа на вопрос, возможен ли компромисс. Но я точно знаю, что каждый раз, когда мы сталкиваемся с этим выбором, мы должны помнить о Христе, Который простил разбойника, и о тех, кто стоит у креста с камнями в руках.

Пусть Господь даст нам всем мудрости, мужества и, самое главное, милосердия. Потому что, как сказано в Писании: «…Суд без милости – не оказавшему милости; милость превозносится над судом» (Иак.2:13).