Рождество Христово. Фреска. Монастырь Высокие Дечаны. Метохия. СербияВ истории мировой культуры есть два противостоящих и пребывающих в диалоге образа: мировая пещера Платона и рождественская пещера Христа. Одна – из мира языческой философской мудрости. Другая – из христианской эпохи Нового Завета1.
Между вымышленной пещерой Платона и реальной пещерой Рождества около Вифлеема пролегает не просто расстояние в четыре столетия, но целая пропасть между двумя противоположными пониманиями Бога, человека и мира. Эти два пещерных полумрака становятся таинственными экранами, на которых появляются различные ответы на «проклятые» вопросы: Что есть человек? Что есть тело и весь материальный мир? Есть ли душа и мир духовный? Насколько реальна воспринимаемая нами реальность?
Платоновская пещера: космос как тюрьма иллюзий
«Представь, что люди как бы в подземном жилище наподобие пещеры…»2 – с этих слов Платон начинает изложение своего мифа о пещере – одной из самых влиятельных аллегорий в истории мысли.
Платон рисует мрачный и безысходный образ: с рождения люди прикованы цепями в глубине пещеры. Они не могут повернуть головы и видят лишь стену, на которую из-за их спин огонь отбрасывает тени предметов, проносимых по дороге выше. Шумящие за их спинами люди кажутся им призраками, а их собственные эхо – подлинными голосами. Этот мир теней они принимают за единственную реальность.
Пещера – символ материального мира с его телами и вещами. Узники пещеры – души, пребывающие в своих телах как в тюрьме. Тело – темница души, тяжкие оковы, приковывающие ее к миру теней и иллюзий. Чувственное восприятие лживо, оно показывает нам лишь бледные копии истинных сущностей – вечных и неизменных Идей. Путь философа – это мучительное освобождение от привычных иллюзий и познание истины: разрыв цепей, болезненный поворот и трудное восхождение к Солнцу Истины за пределами пещеры.
Главная трагедия человеческой жизни – не в трудности познания, а в искреннем нежелании подавляющего большинства людей понимать и признавать истину. Большинство узников убеждены, что они свободны, что тела и мир, в которых они живут, – это их родной дом. Поэтому они не верят философам, разрушающим их иллюзии, насмехаются, раздражаются, озлобляются на них, всячески сопротивляются философии как пути познания истины.
Освобожденный и увидевший подлинный мир философ, вернувшись, чтобы помочь другим, кажется им безумцем, смутьяном и бунтовщиком. Его глаза, отвыкшие от темноты, видят хуже, его рассказы о Солнце воспринимаются как невероятная фантазия и опасная ересь.
Родившиеся и выросшие в тюрьме узники предпочитают оставаться там, где привыкли. Они совсем не желают быть освобожденными
Родившиеся и выросшие в тюрьме узники предпочитают оставаться там, где привыкли. Они совсем не желают быть освобожденными. Воспринимают освободителей как врагов, которых они готовы даже убить, лишь бы ничего не менять в своем существовании.
Итак, по Платону, материальный космос – наша общая пещера-тюрьма; материальное тело – частная тюремная камера, замкнутое пространство теней и иллюзий; однако в представлении самих узников они представляются как очевидная истинная и прекрасная реальность. Люди сами держат себя в цепях иллюзий, не желая освободится от лени, страха и слепой веры в чувственное восприятие.
Вифлеемская пещера: космос как место встречи
Совершенно иное символизирует пещера возле Вифлеема. Это не философская абстракция, а историческое и топографическое место, конкретная точка, с которой начался земной жизненный путь Спасителя, началось чудесное таинство Богоявления во плоти. Согласно Евангелию, Богомладенец родился не в доме, а в каменной пещере, служившей хлевом. Здесь, среди дыхания животных, в самой что ни на есть материальной, земной обстановке, совершается событие, переворачивающее платоновскую картину с ног на голову.
Если для Платона спасение – в бегстве из пещеры-материи, то в христианстве спасение приходит в саму пещеру, в сам материальный мир. Бог не остается в недоступном трансцендентном духовном мире чистого духа. По словам апостола, Он «уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек» (Флп. 2:7).
Боговоплощение – это не просто нисхождение в самую гущу тварного, материального, ограниченного мира, но и всецелое нераздельное приобщение этому миру. Пещера становится не символом удаленности от Бога, но местом Его воплощения, явления и откровения.
В христианстве пещера становится не символом удаленности от Бога, но местом Его воплощения, явления и откровения
Так христианство совершает «коперниканский переворот» в отношении к материи. Тело – не темница, из которой нужно освободиться, не зло, от которого необходимо избавиться. Тело – естественная и благая составляющая человеческого существа, в которой обитает душа. Оно – дом души, который может стать храмом Святого Духа, если человек последует за Христом.
Сам Сын Божий воспринял человеческое тело в Свою божественную Ипостась, поселился в нем Своей божественной природой и Своей человеческой душой. Через Свое человеческое тело божественное Слово соприкоснулось со всем материальным миром, приобщилось к нему. Так человеческое тело Христа и все материальное сущее были воссоединены с Богом и освящены Им.
Поэтому мир – не досадная иллюзия, которую следует отвергнуть, но сотворенная и любимая Богом реальность, которую пришел исцелить и преобразить Христос. Он пришел не вырвать нас из космоса, а осветить его изнутри, подобно лучу, вошедшему в самую глубину пещеры, чтобы рассеять ее мрак3, чтобы в итоге были преображенные «новое небо и новая земля» (Откр. 21:1) и Бог был «все во всем» (1Кор. 15:28).
Полемика двух символов: бегство или преображение?
Эти два образа порождают две мощные традиции, два вектора духовного поиска, которые то противостоят, то причудливо переплетаются в истории культуры.
Платонический путь – это выход из пещеры тела и космоса, из нашего иллюзорного материального мира в иной, высший, идеальный и истинный мир чистых смыслов. Это путь гнозиса (интеллектуального познания) и аскезы (отречения от плотских страстей), которые как два крыла возносят ум к созерцанию идей. Это восхождение, вертикальное движение вовне и вверх.
Платон требует от человека героического усилия по отрешению от мира, радикального умерщвления плоти, труднейшего интеллектуального и духовного восхождения к абсолютной истине. Он понимает, что этот путь не для всех. Спасение – удел избранных, мудрецов-философов, способных на этот подвиг.
Проповедь апостолов прозвучала в контексте античной, во многом платонической культуры. Ученики апостолов, апологеты, святые отцы ощущали на себе сильнейшее воздействие философии Платона. Пользуясь его языком, они также говорили о враждебности мира человеку, о необходимости борьбы с плотью ради освобождения от страстей, о духовном созерцании как цели жизни.
При этом христианские богословы под враждебным миром понимали не материальный космос, но совокупность греховных страстей, под плотью – не тело, но низшую страстную часть души, под духовным созерцанием – не умное видение идей сущего, но блаженное познание Бога как единение с Ним по благодати. Таким образом, переосмыслив многие платоновские понятия, христианские мыслители использовали их для проповеди Евангелия в языческом мире античности.
Путь Христа – это вход в пещеру материального космоса и человеческого тела; путь нисхождения и воплощения свыше. Это движение вниз и внутрь. Спасение здесь – не результат усилий особых людей, но дар, предлагаемый всем без исключения. Стоит только захотеть его принять, выйти к нему навстречу, как это сделали пастухи и волхвы.
По Своей неизреченной любви к погибающему человечеству Сам Бог настолько уничижается, что нисходит в самую глубину человеческой немощи (в утробу Девы, в пещеру Вифлеема) не для того, чтобы вытащить избранных из материи, а чтобы усвоить весь мир и человеческое тело Себе, и тем самым освятить всю материю изнутри. Боговоплощение ведет к преображению всего творения, которое отныне становится храмом Божиим; к таинствам, где материальные элементы (вода, хлеб, вино) становятся приемниками и проводниками благодати.
Для достижения спасения не нужно отрекаться от материи. Не в ней зло. Зло – в сердце, в душе, нарушающей заповедь Божию
Для достижения спасения не нужно отрекаться от материи. Не в ней зло, не в космосе, не в теле. Зло – в сердце, в душе, нарушающей заповедь Божию. Там с ним и нужно бороться, просвещая разум, дисциплинируя волю Евангелием, отсекая греховные и принимая праведные помыслы.
С мифом о пещере напрямую связано учение Платона о Боге как самосущем Едином-Благе, которое довольно близко к христианскому пониманию Бога Самого по Себе. Поэтому святитель Климент Александрийский, каппадокийцы и блаженный Августин видели в Платоне «христианина до Христа», чьи прозрения подготовили языческий мир к Евангелию. Им вторят изображения Платона и других эллинских мудрецов в росписях многих греческих, балканских и русских православных храмов. Они изображаются как пророки Воплощения, со свитками, где туманные философские положения читаются как предчувствие, ожидание и предсказание Христа4.
Однако противоречие остается фундаментальным. Единое-Благо платонизма – Идея идей, божественный источник идеального, духовного сущего, противоположный и враждебный материи, как особому и самобытному принципу. Единое отвечает за порядок, смысл и благость сущего, тогда как материя порождает в нем хаос, мрак иррациональности и зло. Бог Платона – не творец материи, но вечно пребывающая наряду с ней Идея, способная при посредстве других низших идей придавать материи различные формы. Так возникают все вещи видимого мира. В строгом смысле его даже нельзя назвать абсолютным или Богом, поскольку есть самосущее и противоположное Ему начало.
Бога христиан также можно назвать Единым и Благом, но это единый и благой Творец всего видимого и невидимого, духовного и материального; единый и благой Господь, управляющий всем духовным и материальным; единый и благой Спаситель не только человека как духовно-телесного существа, но и всего творения.
Материя – не зло, не самобытный принцип, но благое творение Бога, всецело от Него зависящее. Поэтому она не противостоит, но подчиняется Ему. Поэтому ее можно и нужно наполнять и преображать Духом. Поэтому Бог может воплотиться в материальном космосе и человеческом теле; и по Своей неизреченной любви делает это ради исцеления и спасения людей.
Трагедия платонизма заключается в непонимании благости и относительности материи, с чем напрямую связано непонимание личного Бога, Творца, Промыслителя и Спасителя; непонимание Боговоплощения, с которым неразрывно связаны Распятие, Воскресение и Вознесение; непонимание личности человека как уникального богообразного душевно-телесного единства.
Третья пещера: цифровые тени и поиск подлинности
Сегодня мы обитаем в новой, невиданной ни Платоном, ни святыми отцами пещере. Не было ее и во времена Христа. Она появилась совсем недавно. Это пещера цифровой виртуальной реальности. Ее черные стены – экраны смартфонов и компьютеров, на которые алгоритмы проецируют бесконечный поток цифровых теней: новостей, образов, мнений, рекламы. Ее цепи – это психологические привязанности пользователей к лайкам и дизлайкам, количеству просмотров, своим виртуальным идентичностям и их рейтингам. Мы, как платоновские узники, часто принимаем этот симулякр за реальность, коммуникацию в социальных сетях – за подлинное личное общение.
В этом контексте мы снова оказываемся перед выбором: войти или выйти, принять или отвергнуть.
Платоновский призыв обретает новую актуальность: необходимо набраться мужества отвернуться от стены, критически осмыслить источник «огня» (кто и зачем создает контент? кто и зачем окружает меня информационным пузырем?5), искать пути к живому, не опосредованному, личному опыту, к подлинному знанию, а не к его симуляции.
Весть Вифлеема звучит как напоминание: окончательный ответ – не в радикальном бегстве от виртуальной реальности. Свет Христов должен войти в саму нашу «пещеру» – в цифровую среду, в нашу повседневную материальную жизнь – чтобы преобразить ее, наполнить смыслом и благодатью. Цифру нужно не только подчинить своему развитию, но ословесить и одухотворить.
Речь идет не об отрицании технологий, но об их христианизации или воцерковлении: о том, чтобы они использовались во славу Божию и на благо ближних; чтобы не приносили вреда психическому и физическому здоровью личности и общества; помогали, просвещали и обогащали, а не искушали, обманывали и обедняли; чтобы служили орудиями подлинного общения, сострадания и любви к конкретному, а не виртуальному ближнему.
Выход там же, где и вход
Итак, пещера Платона и пещера Рождества – это не просто два литературных образа, но две полярные парадигмы, два противоположных пути.
Одна пещера говорит: «Ты – в плену, вырвись к свету!» Другая свидетельствует: «Свет пришел к тебе – прими Его!»
Один путь начинается с гордого и трудного восхождения мыслителя, другой – со смиренного нисхождения Бога в ясли. Один ведет к философии, другой – к богословию; один зовет к познанию, другой – к любви; один открывает мир идей, другой – Личность, Которая есть «Путь, Истина и Жизнь» (Ин. 14:6).
Для одних пещера – конец, тупик, из которого нужно выбраться; для других – начало, вход, через который проникает Вечность
Те, кто идет первым путем, видят в теле врага, те, кто следует вторым, – потенциального соработника, вместилище и проводника духа. Для одних пещера – конец, тупик, из которого нужно выбраться; для других – начало, вход, через который проникает Вечность.
Истинная мудрость заключается в понимании того, что подлинное освобождение – это не просто духовный уход из «пещеры» материального сущего. Такой уход есть смерть. Платонизм это понимает и не только оправдывает, но и принимает смерть как благо избавления от материального плена.
Для христиан смерть – последствие греха, противоестественная аномалия, противная замыслу Творца. Спасение – не в смерти, а в отмене ее жизнью. Для того Господь и родился в вифлеемской пещере, чтобы в итоге победить смерть Своим Распятием, погребением и Воскресением в пещере иерусалимской, дабы сообщить нам завоеванное Им бессмертие.
Принимая космос и свое тело как священное место встречи и общения с воплощенным Богом, христианин видит во всяком их явлении напоминание о Творце, во всякой их тени и даже тьме – указание на Свет, во всяком их тлении и смертях – знамение вечной Жизни, в каждой страстной цепи – повод для акта свободы и добродетели.
